October 23rd, 2017

препод

"Жизель", Сергеев. Ода!:)

Мариинский театр, очевидно, оберегая меня от расходящегося косоглазия, решил не выпускать на сцену любимых Альберта и Жизель одновременно, а поставить Сергеева утром, а Новикову вечером. По мне, косоглазие вкупе с гармоничным дуэтом предпочтительнее переутомления и двух наполовину хороших спектаклей, из которых, увы, не составишь единого целого. Зато, сравнивая танец продвигаемого премьера вечером и рядового солиста утром, захотелось написать оду Александру Сергееву.
Когда на сцене появился его Альберт – легкомысленный, избалованный, жизнерадостный юноша, -- не знай я, что на самом деле передо мной серьезный, думающий человек  нелегкой судьбы, решила бы, что он не играет, а изображает сам себя, настолько все было органично. Как органичны его жестокий Северьян, аристократичный Зигфрид, романтичный Ромео или ироничный Принц в «Золушке». Сергеев может сыграть все – тонко, умно, многогранно, прочувствовано.
Сегодня казалось, Альберта увлекает даже не собственно Жизель, а сама возможность изучения нового для него мира крестьян. Он с интересом наблюдает за их праздником, даже принимает в нем участие – но воспринимает происходящее скорее как увлекательный спектакль. Сумасшествие и гибель Жизели стали для него потрясением. Кукла оказалась живой, а веселая игра – жестоким обманом.
Во втором акте повзрослевший Альберт сам не в силах понять, как он раньше не видел недопустимости подобных игр. Муки совести так сильны, что иногда кажется, тень Жизели – лишь плод  его воображения. Нас сейчас убеждают: надо думать прежде всего о себе и не зацикливаться на ошибках. Слово «порядочность» ушло из лексикона. А порядочный человек думает о других и за ошибки платит раскаянием. Альберт Сергеева понимает, что заслужил смерть от рук виллис, и не молит о пощаде. Получился любопытный контраст с Гансом Пыхачева. Так по-разному ведут себя перед угрозой гибели плебей и аристократ (замечу, что речь не о социальном статусе, а о состоянии духа): один ползает в ногах у провидения, умоляя о пощаде, а второй готов со спокойным достоинством принять то, что оно пошлет. Мне даже почудилось, Альберт боролся не ради себя и не за себя, а за Жизель, и до последнего надеялся спасти ее, а не себя.
Я пишу об образе, а не о танце, потому что у Сергеева их сложно разделить. Но не могу не упомянуть удивительную музыкальность, когда простое движение кисти так четко укладывается в музыкальную фразу, что сердце замирает от гармонии и испытываешь почти физическое блаженство.
Да, Сергеев никогда не будет мировой звездой или любимцем таблоидов. Боюсь даже, он никогда не будет премьером Мариинки. Он просто продолжает делать свое дело – увы, не благодаря обстоятельствам, а скорее вопреки, но зато по-настоящему прекрасно, и при этом (вот парадокс!) все лучше и лучше.  И когда думаешь: "А зачем ему это надо?", -- на ум приходят очередные устаревшие вирши, где столько забытых слов:
"Совесть, Благородство и Достоинство --
Вот оно, святое наше воинство.
Протяни ему свою ладонь.
За него не страшно и в огонь".